панические атаки
Четверг, 08.03.2012, 07:49
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная Каталог статейРегистрацияВход
Меню сайта
Категории каталога
О панике [32]
Симптомы [58]
Лекарства [24]
Психология, психотерапия [57]
Методы лечения [38]
Юмор и философия [13]
Это интересно [43]
От участиников клуба: [5]
Статистика
Рейтинг@Mail.ru


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Наш опрос
Знакомы ли Вы с паническими атаками?
Всего ответов: 786

Главная » Статьи » Юмор и философия

Оптимизм или пессимизм? Макс Нордау.
Пирамиды, висячие сады Семирамиды, Колосс Родосский считаются мировыми чудесами. Я знаю большее чудо, может быть, самое высокое и наиболее достойное удивления из всех тех, которые до сих пор создал человеческий дух - это пессимизм.

Я разумею истинный, основательный, развившийся в миросозерцание пессимизм, который смотрит на природу, человечество и жизнь, как будто бы в состоянии похмелья после выпитых двадцати четырех полуштофов.

Мы должны различать два рода честного пессимизма: научный и практичсекий.

Научный пессимизм дает уничтожающую критику всей совокупности явлений. Космос, учит он с полным убеждением, есть жалкое произведение вроде неудачной первой пробы ничтожного кропателя.
Имеет ли вообще его существование какую - нибудь цель ?

Стоишь, качая головой, перед неуклюжей, запутанной машиной и напрасно ищешь смысл и разум в цельном сооружении.
Но если уже мировое целое есть неразумный хаос, лишенный всякого плана, то, может быть в его отдельных частях есть закон и логика? Также нет.

Грубый случай царствует в природе и в том, что нас в ней наиболее интересует в человеческой жизни !
Нравственность совсем не управляет ходом великих и мелких событий: зло чаще торжествует, чем добро. Ариман сбрасывает с лестницы Ормузда и нагло смеется, если тот ломает себе при этом ногу.

Почему же существует, почему - же продолжает своё существование такой мир, и разве не было бы лучше и нравственнее, если бы он был возвращен к первоначальному небытию, из которого он вышел, - что, впрочем, следовало бы ещё доказать?

Какое наивное самообожание и тщеславие лежит в основе подобного образа мыслей ! Он исходит из предположения, что человеческое сознание самый высокий продукт природы, что оно может охватить всё существующее, что таким образом ничто не может существовать вне его, и что его законы должны быть также и законами вселенной.

Только с этой точки зрения понятна критика мира. Во всяком случае, если природа управляется сознанием, подобным человеческому, то она глупа и достойна порицания, потому что она не позволяет узнавать своих намерений, делает глупости, бывает то расточительна, то скупа, и вообще, хозяйничает, так мало заботясь о будущем, так легкомысленно поступая в настоящем, что её следовало бы как можно скорее отдать в опеку какому-нибудь профессору философии.

Так же точно дело обстоит и с возмутительной безнравственностью хода вещей.
Если бы мировой порядок был установлен тонко образованным, благородным джентльменом девятнадцатого века, имеющим свидетельство о хорошем поведении от властей своей родины, то он был бы, наверное, иным.

Тогда нас не огорчали бы примеры добродетели, преследуемой судьбой, и не возмущал бы порок своим наглым торжеством.

Ведь всегда, когда подобному джентльмену приходится строить мир по своему усмотрению, сообразно своим намерениям, т.е. создать какой-нибудь роман или драматическое произведение, то торжествует самая прекрасная добродетель, а когда на последней странице или в пятом акте добродетель получает орден, а порок присуждается к пятилетней каторге, то милая публика аплодирует до боли в руках и думает:
« Вот как должно быть ! Только в жизни это не удается так хорошо, как нашему благородному поэту «.

Конечно, и между писателями попадаются чудаки, которые стараются изображать действительность без разбора и без исправлений. В произведениях этих авторов, лишенных фантазии, всё идет действительно так же скверно, как и в самой жизни.

Ганс не получает Грету, хотя любит её верно и честно; она отдает предпочтение негодяю, который делает её несчастной.
Талант гибнет, не находя благоприятных условий для своего развития, а господин президент остается президентом, хотя во всём городе много говорят о том, как он достиг своего положения.
Дела морали там так плохи, что в конце её постигает полное банкротство, а публика отворачивается в негодовании от такого безнадежно безнравственного произведения.

Итак, совершенно очевидно, что в природе нет ни логики, ни морали и она должна или улучшиться, или постараться исчезнуть.
Но кто сказал тебе, жалкий простофиля, упражняющийся в подобной критике, что твоя логика есть нечто большее, чем закон, который устанавливает сосуществование и последовательность органических явлений лишь в нашем собственном мыслительном аппарате ?

Откуда берешь ты право применять её к порядку вещей в мировом целом ? Разве не возможно и даже не вероятно в высшей степени, что наша человеческая логика так же может определять мировые явления, как маленький ключик от наших карманных часов может отпереть замок несгораемого денежного шкафа ?

Силы, которые управляют как нашим организмом, так и мировым целым, могут быть всё-таки одним и тем же, подобно тому, как замок и карманные часы построены на основании одних и тех же законов механики.
Дело здесь лишь в разнице между малым и бесконечно большим, между сравнительно простым и в высшей степени сложным.

Ничто не доказывает нам, что в природе нет всеобщего сознания, объем которого не может охватить наше узкое сознание.
Можно представить себе при этом спинозовский пантеизм или шопенгауеровскую волю, дело не в названии.
Достоверно одно, мы видим, что материя, когда она сгруппирована в форму человеческого мозга, и сила, когда она действует, как нервная деятельность, дают сознание.

Те же самые элементы, которые образуют тело и мозг человека и среди которых важнейшими, кроме кислорода, воды, азота и углерода, являются железо, фосфор, сера, кальций, натрий, калий и хлор, находятся в громадном количестве также и вне человеческого организма, силы которые производят жизненные процессы, как то механические и химические действия, электричество и другие формы силы, которые нам неизвестны, действуют также и вне человеческого организма.

Кто же может дерзко утверждать, что эти элементы и силы только в форме нервной систеямы, только в форме человеческого мозга могут порождать сознание?

Не мыслимо ли и даже не вероятно ли, что форма нервной системы лишь случайна, а существенны лишь образующие её элементы и действующие в ней силы и что они могут служить подкладкой для сознания также и тогда, когда они действуют друг на друга способом совершенно отличным от того, который господствует в организмах, доступных нашему наблюдению.

Но я иду ещё дальше и говорю, нам не нужно даже предполагать мирового сознания, чтобы видеть , что мы не имеем права измерять мировые события коротким аршином человеческой логики.

Чтобы называть порядок мира неразумным, нужно прежде всего принять, что он к чему - нибудь стремится, что он направляется к какой-нибудь цели, - потому что о путешественнике, о котором мы не знаем, хочет ли он вообще куда-нибудь дойти, или просто идёт ради моциона, мы не можем сказать, что он выбирает плохие улицы, делает круг и идёт слишком медленно!

Но это предположение цели совершенно произвольно. Ведь вполне мыслимо, что целесообразность совершенно также, как и причинность, есть явление, связанное исключительно с органическими процессами, и вне организма просто не существует.

Опыт, однако, научил нас, что в нашем мозгу не возникает ни одного акта мышления или воли без того, чтобы он не был вызван предшествующим ему изменением в нервной системе, каким - нибудь внешним впечатлением, поэтому мы привыкли при каждом нашем действии, при каждом происшествии в нашем организме предполагать причину, даже тогда, когда она не доходит до нашего сознания, и мы обобщаем эту привычку и вносим её даже в те явления, которые происходят вне нас.

Однако, из того, что наши органы нуждаются во внешнем возбуждении, для того, чтобы прийти в деятельное состояние, из того, что они не работают без раздражения, из того, что в них каждое изменение действительно имеет причину и что они, следовательно, на самом деле подчинены закону причинности, всё-таки не следует, что этот закон имеет значение для материи также и тогда, когда она находится в условиях совершенно отличных от её устройства в нашем организме!

Представим себе, что кофейная мельница была бы существом, одаренным сознанием. Разве она не должна была бы думать, что женская рука есть обязательная предпосылка каждого движения, и что оно мыслимо только в том случае, если оно производится женской рукой, вращающей рукоятку?

Если бы бедная кофейная мельница увидела вдруг электродинамическую машину, которая приводится в движение без воздействия человеческой руки, то это явление показалось бы ей совершенно невероятным и немыслимым и она напрасно искала бы причинности, которые приняли для неё исключительную форму женской руки.

Кофейная мельница со своей точки зрения, конечно, и не может допустить, что без женской руки мыслимо какое-нибудь движение. Её опыт должен был привести её к этому убеждению, и по отношению ко всем кофейным мельницам она совершенно права.
Но мы знаем, что она ошибается, что её закон не допускает обобщения, что есть также движения, которые не вызываются женской рукой, хотя некоторые пустые головы довольно близки к тому, чтобы в этом пункте разделять убеждение кофейной мельницы.

Я вовсе не упускаю из виду то, что движение электродинамической машины совершенно также имеет причину, как и движение кофейной мельницы; мой пример должен лишь показать, что опыт, извлеченный из определенного ряда явлений, совершенно не годится для того, чтобы быть обобщенным в законе, который можно было бы применять к явлениям другого рода.

То же самое, что у моей мельницы случилось с причинностью, случилось бы с целесообразностью у локомотива, одаренного сознанием.
Он знал бы, что его пар имеет целью вращать колеса посредством поршней. Если бы он был одарен юмористическим направлением ума или был бы любителем точных формул, то он наверное сказал бы с самодовольством: « Нет пара без вращения колес!»

Как удивился бы этот локомотив, если бы он очутился вдруг перед клокочущим гейзером и увидел бы там огромное развитие пара, который не вращает ни малейшего колеса!
Это показалось бы ему бессмысленным, все его представления о цели и действии пара были бы перевернуты вверх дном, и я не удивился бы, если бы он помешался на этом страшном, не подчиняющемся ни одному из известных ему законов, явлении.

Итак, возможно, что причина изменений материи, которые происходят вне организма, лежит в самой материи, и что они сами служат для себя целью, так что мы таким образом напрасно ищем для них внешнюю причину и постороннюю цель, которые предполагают отношение к некоторой другой группе материи.

В таком случае мы не имели бы более оснований называть природу глупой, наша критика её целей или её бездеятельности была бы бессодержательной и, для того, чтобы её понять и судить о ней, для того, чтобы узнать причины или цель её явлений, мы должны были бы стоять в том центральном пункте, из которого эти явления развиваются.

Жалобы на безнравственность мирового порядка ещё более в духе кофейной мельницы, чем жалобы на его бесцельность.
Конечно, с точки зрения нашей морали они кажутся основательными; но кто же дал нам право становиться на эту точку зрения, когда мы хотим рассматривать природу и жизнь?

Наша мораль есть нечто, ограниченное местом и временем, она есть нечто, создавшееся исторически, она меняет свой покрой, как платья и фасоны шляп. Эта мораль, принадлежащая белому христианскому человечеству девятнадцатого столетия и только ему.
Даже внутри тех узких кругов, где она пользуется по крайней мере теоретическим признанием, она должна идти на многие уступки и мириться со многими противоречиями.

Она порицает убийство, как преступление, когда его совершает отдельное лицо, и хвалит его, как нечто благородное и добродетельное, когда его в огромном количестве совершает вооруженный народ в борьбе с другими народами;
она называет пороком ложь и обман и однако допускает их в дипломатии;
великий, высокообразованный народ, как например, Соединенные Штаты Северной Америки, строго наказывает грабеж и убийство, когда их совершают отдельные индивидуумы, но находят вполне возможными эти пороки, когда в них оказываются виновными общины, города или штаты, объявляющие ложные банкротства и разоряющие своих доверителей.

Наша мораль совершенно не такова, какой она была в известные нам прошлые времена, и не будет неразумным предполагать, что в будущем она будет опять иной.
Вообще, она есть ничто иное, как вылитые в форму законов и нравственных правил определения тех условий, которые временно признаются полезными для сохранения нашего вида.

С развитием человечества изменяются некоторые из условий его благосостояния, а с ними также и взгляды на то, что нравственно и что безнравственно.
И этот неверный масштаб нашей морали хотят прилагать к мировому порядку ?

Нечто такое, что не было действительным для наших прадедов и что, быть может, не будет более казаться истинным для наших правнуков, должно быть неизменным законом вечной природы ?
Глупая кокетка, которая жаловалась бы на то, что небо постоянно одинакового голубого цвета и требовала бы, чтобы оно изменяло свой цвет сообразно её туалетам, чтобы всегда хорошо гармонировать с ними, была бы как раз настолько же мудра и скромна, как тот критик мира, который беспокоится по поводу безнравственности и жестокости мирового течения.

Геоцентрическая точка зрения Аристотеля в космологии оставлена со времен Коперника. Теперь уже больше не верят и не учат тому, что наша земля есть центральный пункт мировой системы и что человек – конечная цель природы, что месяц имеет своим назначением освещать наши ночи, а хоровод звезд служит для метафор наших лирических поэтов.

Но в философии твердо держатся этого детского воззрения и называют космос неразумным, потому что запас угля на земле постепенно уничтожается, а остров Кракатоя погиб со многими тысячами жизнерадостных людей; его называют и безнравственным, потому что Орлеанская дева была сожжена, Густав Адольф пал при Лютцене, а многие любящие матери умирают при родах.

Если бы гнилостные бактерии были способны к философскому мышлению, та каким мрачным должно было бы быть их миросозерцание !
Всё устройство мира, рассматриваемого с их точки зрения, жестоко и отвратительно безнравственно и с каждым днем становится всё хуже.

Метла и тряпка, убийственный кислород и злостная горячая вода составили заговор против их существования; всё, что могло служить им пищей, устраняется, разрушается и делается недоступным какими – то невидимыми силами.

В их приятную жизнь часто врывается убийственная карболовая кислота и превращает их веселую суету в предсмертный танец, в котором добродетельные бактерии так же содрогаются, как и порочные.
Но то, что должно подавать им повод к вполне справедливому пессимизму, мы записываем в толстых книгах, как успехи гигиены, и празднуем, как нечто в высшей степени радостное.

Я представляю себе муху, которая была бы одарена художественным вкусом и находила бы, например, очень красивой маленькую пчелу, нарисованную на французской двадцатифранковой монете известного периода.
Моё предположение не имеет в себе ничего фантастичного, потому что пристрастие этого животного ко всем картинам и статуям очень известно всем чистоплотным хозяйкам.

Предположим теперь, что наша муха летит мимо мюнхенской статуи Баварии; какой бессмысленной, нелогичной и бесформенной должна ей показаться эта масса металла – без начала и конца, то непонятно гладкая, то странно шероховатая, здесь беспричинный выступ, там странное углубление.
Если бы этой эстетичной мухе пришлось проводить жизнь во внутренности этой большой статуи, то она могла бы написать полную горьких эпиграмм книгу о том, каким ей казался бы мир.

В ней была бы красноречиво изображена бесцельность и неразумность этого мира и она была бы очень убедительной для всех её сожительниц во внутренности Баварии.
Но всё-таки она не давала бы познания истины, что ей мог бы легко доказать всякий посредственный мюнхенский проводник.

Да, да, пессимистичная философия не выдерживает никакой серьёзной критики. Поскольку она честна, она представляет из себя, по-видимому, ничто иное, как форму глубокого недовольства ограниченностью нашего рассудка.

Человек хочет понять мировой механизм и не может, это сердит его и он бранит этот механизм, как наивный дикарь, который, надув губы, бросает на землю музыкальный ящик, после того, как он напрасно пытался понять его устройство.

Человек воображает себя царем творения – и должен на каждом шагу убеждаться, что его господство не так уж велико.
Это расстраивает его, он возводит в систему своё скверное расположение духа и называет её пессимизмом.

Дитя, которое протягивает ручки к месяцу и начинает плакать, когда ему не удается его достать, также пессимист в своем роде, только бессознательный.
Разница только в том, что его пессимизм легко излечить горстью ячменного сахара.

Впрочем, можно с удовольствием установить, что систематики пессимизма бывают обыкновенно ценителями вкусного обеда и хорошего вина, что они после чувствительного ухаживания в определенных формах благополучно женятся и имеют развитый вкус ко всему приятному в жизни.
Их философия служит только парадным мундиром для торжественных случаев и является достаточно внушительной для благоговейной толпы зрителей. Но мы знаем, что под торжественной черной мантией со скрещенными человеческими костями скрывается ежедневное нижнее платье, невидимый, но удобный фланелевый набрюшник.

Рядом с убеждённым научным пессимизмом, вовсе не исключающим величайшей веселости в действительной жизни, существует ещё практический пессимизм, который в общежитии называется брюзжанием.
Этот пессимизм не рассуждает и не аргументирует. У него нет ни системы, ни классификаций.

Он совсем не старается объяснить, почему ему не нравится природа и жизнь. Он искренне и инстинктивно относится ко всему, что существует, как к чему - то невыносимому и внушающему разрушительные мысли.
Подобный пессимизм нельзя опровергать, его можно лишь анализировать.

Это есть явление, всегда сопровождающее мозговое заболевание, которое или уже совершенно развилось или находится ещё в зародыше.
Прежде, чем подобный несчастный кандидат на сумасшествие сделается явно помешанным, он целыми годами страдает тоской, бывает угрюм и нелюдим.

Несовершенно развитый или подвергающийся каким-нибудь разрушительным процессам орган мышления имеет несчастную способность воспринимать своё собственное разрушение, наблюдать его успехи, чувствовать себя, как бы разлагающимся.

Таким образом сознание смотрит постоянно на свой собственный распад и это ужасное зрелище так всецело поглощает его, что для остальных явлений оно сохраняет лишь слабую и рассеянную восприимчивость.
Естественно, что в подобном мозгу мир должен отражаться так же, как в глазу с бельмом, т.е. в виде трагической ночи хаоса.

Все великие поэты пессимизма обладали расстроенными организмами. Ленау умер в безумии, Леонардо страдал некоторыми половыми извращениями, которые очень хорошо известны психиатрам.
Гейне стал печален и мрачен только тогда, когда его болезнь спинного хребта стала оказывать своё неотвратимое действие на его мозг.

Лорд Байрон обладал эксцентричностью характера, которую несведущие люди называют гениальностью, тогда как психиатр называет её психозом.
Пессимизм, который при виде влюбленной пары ломает руки, а в ясное майское утро разражается рыданиями без причины, без утешения и без конца, есть болезнь и не один здоровый человек и не подумает о том, чтобы с ним согласиться.

Таковы формы честного пессимизма, которые одни только и нуждаются в критике. Кроме них есть, конечно, и лицемерная мрачность, излюбленная глупцами, которые воображают, что она им идёт.
Это изящный дилетантизм, духовная утонченность, которая отличает от обыкновенной толпы.

Бледность мыслей считается у людей с испорченным вкусом такой же интересной, как и бледность щек. Они принимают скорбный вид, чтобы возбудить подозрение, что они пережили много замечательного, что были героями необычайных приключений.
Они вздыхают и охают, чтобы думали, что они члены той маленькой высокоаристократической общины, которая посвящена в эливзинские таинства страдания.

Не стоит долго возиться над анализом подобных пессимистов. Их просто по французскому обычаю похлопывают по животу и говорят: « Ах, ты плут ! «.

Я назвал пессимизм беспримерным мировым чудом; этим я хотел сказать, что он представляет собой триумф силы воображения над действительностью и доказательство способности человека втискивать природу, несмотря на её живое сопротивление, в костюмы, скроенные его собственным расположением духа.

Точно также, как он заставляет лиственную корону деревьев принимать глупые формы животных или построек, как с помощью насоса он заставляет воду течь в горы, вопреки её основной склонности, также из событий, наталкивающих на самые светлые мысли, он выводит мрачное мировозрение и вносит свой пессимизм в природу, которая возвещает и провозглашает оптимизм всеми чашечками цветов, всеми горлышками птиц.

Да, природа, действительно, провозглашает оптимизм и, чтобы слышать это, не нужно даже особенно внимательно прислушиваться, потому что этот звук проникает в уши даже тогда, когда они заткнуты схоластической и софистической ватой.
Основной инстинкт, лежащий в основе всех человеческих мыслей и поступков и управляющий всей его жизнью, есть оптимизм.

Всякая попытка искоренить его совершенно напрасна, потому что это истинный фундамент нашего существования и только с ним самим может быть разрушен.
Когда хорошенько рассмотришь главные жалобы пессимизма, то видишь, что они порождаются высокомерием развитого самосознания, и что их можно сравнить с теми заботами, которые доставляют миллионеру его богатства.

Люди недовольны бесцельностью мирового целого или, точнее, неспособностью людей понять его цели ? Но разве само это недовольство не будет доказательством того, какого высокого развития достиг человеческий дух и, разве у нас нет основания радоваться тому, что достигнуто ?

Какое предполагается здоровье и сила мышления , чтобы ставить себе вопрос о конечной цели природы !
Какая нужна широта кругозора, чтобы только воспринимать такую проблему!

На какие прекрасные вершины должен был взойти человек, сколько духовных удовлетворений и радостей должен был он испытать по дороге, пока он достиг того высокого пункта, на котором он серьёзно считает себя уполномоченным и способным пригласить к себе мировое целое и сказать ему с авторитетом главного инспектора: « Ты должен быть построен по известному плану; я хочу рассмотреть этот план и подвергнуть его критике ! «.

Ни у одного животного нет мировой скорби, и наш предок, современник пещерного медведя, наверное, был совершенно свободен от всякой заботы о назначении человека.
Стоило только этому прогнатическому реалисту хорошенько наесться и он без всяких сомнений находил, что его жизнь имеет достаточное содержание, и, если у него оставалось всё-таки ещё какое нибудь желание, то, наверное, можно сказать, что это было желание выспаться без помех.

Мы же, люди с развитым лицевым углом, стали более аристократичными и у нас появились иные идеалы, чем жирный окорок зубра.
Но, как это и естественно, наша страсть к умственным приобретениям становится тем более горячей, чем большие капиталы мы накопили и, так, как мы взлетели так высоко, то нам уже не нравится, когда нашему полету ставятся какие- бы то ни было границы.

Так же обстоит дело и с другой жалобой пессимизма, с жалобой на существование страдания в мире.
Какая близорукость, я мог бы даже сказать, какая неблагодарность! Но, милые пессимисты, если бы страдание не существовало бы, то его пришлось бы изобрести!

Это одно из самых благодетельных и полезных учреждений природы. Прежде всего страдание предполагает здоровую, высокоразвитую нервную систему, являющуюся также и необходимым условием всех приятных ощущений, существование которых в жизни нельзя же всё-таки отрицать.

Низшие существа неспособны к сильным страданиям, но мы должны также принять, что их ощущения удовольствия несравненно слабее и бледнее наших.
Ведь было бы чрезвычайно удивительно, если бы мы, имея достаточно тонкие чувства, чтобы восхищаться запахом розы, симфонией Бетховена и картиной Тициана, оставались бы соверешенно нечувствительными к запаху гниения, скрипению напильника по зубцам пилы и к виду раковой язвы !

Спросите когда-нибудь истеричную больную, которая страдает анестезией одной или обеих половин тела, радует ли её их полная нечувствительность к болевым ощущениям !
Внешний мир не может причинить ей боль, но он не может также доставлять ей никаких приятных впечатлений, и после короткого опыта она настойчиво требует, чтобы ей была опять возвращена способность испытывать страдания.

Я много раз был свидетелем того, как такая больная радостно вскрикивала, когда укол булавки причинял ей в первый раз боль !
Страдание играет ту роль, которую слепая вера приписывает ангелу - хранителю; оно предостерегает нас, указывает нам на опасности и заставляет нас бороться с ними и избегать их.

Таким образом, страдание наш лучший друг, поддерживающий нашу жизнь и являющийся источником наших самых интенсивных ощущений удовольствия.
Боль возбуждает нас к усилиям, направленным на то, чтобы противодействовать её причине; эти усилия связаны с наивысшим напряжением наших способностей и доставляют нам то несравненное удовлетворение, которое связано с активным чувством нашей индивидуальности.

Без страдания наша жизнь не могла бы продлиться и одной минуты, потому что мы не могли бы узнавать того, что нам вредит и не могли бы остерегаться этого.
Исправитель мира высшего полёта скажет, может быть, что это мыслимо, чтобы ощущения страдания были заменены предусмотрительностью; мол вовсе не необходимо, чтобы страдание предостерегало нас и вооружало нас против угрожающих нам влияний, что безболезненное инстинктивное сознание того, что нам вредит, оказало бы нам ту же услугу.

На это следует ответить, это сознание было бы или недостаточно могущественным, чтобы пришпоривать нас и побуждать к усилиям.
Тогда мы не всегда и не в достаточной степени повиновались бы его требованиям и нас легко побеждали бы враги нашего существования; или его предостережения были бы так сильны и настойчивы, что мы безусловно должны были бы отвечать на них крайним напряжением наших сил, и что, в таком случае, мы воспринимали бы его совершенно также, как страдания, так же, как теперь мы воспринимаем предостерегающие процессы в наших чувствительных нервах.

Ту же роль, которую страдание играет в телесной жизни, недовольство играет в духовной.
Когда оно выступает достаточно сильно для того, чтобы мы воспринимали его, как страдание, то оно обращается в усилия, сопровождающиеся напряжением всех сил, которые направлены на изменение или улучшение условий, вызвавших недовольство.

Счастливому человеку никогда не придет в голову смотреть с разрушительными намерениями на то, что его окружает; даже Геркулес не выполнил бы без принуждения свои двенадцать подвигов, хотя они и не были для него особенно трудны.
Для того, чтобы перебить свою постель, нужно, чтобы на ней было неудобно лежать.

Итак, недовольство есть причина всякого прогресса и тот, кто считает его присутствие в нашей духовной жизни злом, тот должен иметь мужество признать своим идеалом осуждение человечества в течение всей его жизни на китайский застой.

Впрочем, на недовольство теми действительными условиями, в которых принужден жить отдельный человек или целый народ, совсем нельзя смотреть, как на аргумент в пользу пессимизма, наоборот, оно является ещё одним доказательством того, что неразрушимый оптимизм составляет основу нашего бытия.

Всякая критика есть следствие произведенного в уме сравнения между действительными и идеальными условиями, которые люди создали себе в своем воображении и которые они признали совершенными.

Но в основе того явления, что подобная критика формулируется более или менее ясно, лежит невысказываемая мысль, что условия, которые мы признаем скверными и невыносимыми, способны измениться в лучшую сторону, а такая мысль, конечно, должна быть названа оптимистической !

И даже больше, в то время, как человек негодует на что-нибудь существующее, в то время, как он ясно представляет или неясно чувствует, что и каким образом могло бы улучшиться, он уже потенциально произвел улучшение, превращение уже вполне совершено в представлении недовольного индивидуума и имеет, по крайней мере, для этого последнего ту степень действительности, которая вообще присуща всем процессам в нашем сознании;
тем, которые представляют из себя приобретенное посредством чувствительных нервов познание внешнего мира, она присуща не в большей степени, чем построениям лучшего идеального мира, основывающимся на комбинирующей деятельности мозговых клеток.

Таким образом, каждый недовольный – есть реформатор в уме, творец нового мира, который существует в его голове и заключает в себе все условия человеческого счастья;
и если этот человек умеет анализировать собственные чувства, то ему нетрудно будет признать, что его недовольство вещами ведёт его к величайшему довольству самим собой и что радость, которую ему доставляет созданный им самим идеальный мир, по крайней мере, уравновешивает то неудовольствие, которое ему причиняет реальный мир.

Здесь, придавая личный характер моему аргументу, я спрошу честного пессимистичного философа, не бывает ли он очень доволен собой, когда ему удается очень убедительно изобразить несовершенство и неразумность мира ?

Вероятно, он вскакивает из-за письменного стола и бежит в восторге обнять свою жену, когда ему удается особенно блестяще написать одну из мрачных страниц своего рассуждения; а когда он оканчивает свою книгу и читает главу из неё в тесном кругу своих друзей, то одно лишь его внутреннее удовлетворение могло бы придать прелесть жизни.

Таким образом, печаль по поводу непознаваемости мирового механизма и мировой цели есть доказательство высокого развития нашего мышления, которое доставляет нам постоянные удовлетворения и наслаждения.
Телесная боль есть признак здоровья и работоспособности нашей нервной системы, которой мы обязаны всеми приятными ощущениями нашего существования, а недовольство есть повод к творческой деятельности нашей фантазии, которая является источником интенсивных удовольствий.

Где здесь место для пессимизма, я не могу понять?

Надеюсь, что никто не поймет так скверно моё рассуждение, чтобы счесть меня учеником мудрого Панглосса.
Я совсем не признаю учение этого довольного философа и не утверждаю, что этот мир есть лучший из миров.

Я говорю нечто совсем другое.
Я говорю, пусть этот мир будет лучшим или худшим из всех миров, пусть он будет посредственным, всё равно, человечество вечно считает его хорошим.

Человек имеет счастливый дар не только принимать с мрачным терпением те естественные условия, которые он абсолютно не может изменить, но даже радоваться им, находит их само собой разумеющимися и приятными и до того сживается с ними, что у него нет никакого желания поменять их на другие, даже если он и может вообразить себе гораздо лучшие.

Но это возможно только потому, что основной фон его существа, на котором опыт вышивает всякие меланхолические картины, состоит из одного оптимизма.
Нужны ли примеры для того, чтобы осветить это утверждение ? Они под рукой.

Даже профессиональный пессимист признает красоту природы и радуется летнему дню, когда солнце сияет в безоблачной лазури, или теплой июньской ночи, когда полный месяц светит среди миллионов блестящих звезд.

Но какой-нибудь обитатель Венеры, который был бы внезапно переселен на нашу землю, вероятно, чувствовал бы себя в безнадежной пустыне, полной мрака и холода.
Привыкнув к ослепительному свету и огненному жару своей планеты, он мерз бы у нас под тропиками и находил бы серыми и бледными наши лучшие краски и слабым и мрачным наш самый яркий свет.

А каким скучным и мертвым показался бы вид нашего неба с его единственным месяцем жителю Сатурна, который привык к невероятно богатой смене восьми месяцев и двух, а, может быть, и больше колец, которые своими восходами и заходами, своими вечно изменяющимися положениями по отношению друг к другу придают его горизонту такое богатство и разнообразие, о котором мы не можем иметь никакого наглядного представления !

Но мы совсем не тоскуем по жгучему солнцу Венеры и по запутанной пляске месяцев на Сатурне и так прекрасно довольствуемся нашими жалкими астрономическими условиями, как будто бы мы и в самом деле сидели у ног Панглосса !

Но нам даже совсем не нужно возноситься в мировые пространства, чтобы доказать человеческий оптимизм. Нам нужно только посмотреть на полярные страны. Там живут люди, веселость которых поражала всех путешественников.
Они не могут себе представить ничего более прекрасного, чем их обледенелые жилища и их вечная ночь.

Если бы у них были бы поэты, то они, наверное, с таким же убеждением воспевали бы ужасные снежные пустыни, как наши поэты воспевают рейнские ландшафты с холмами, поросшими виноградом, с волнующимися полями и темными лесами на заднем плане.

Заметим, кстати, что это дает нам утешительные перспективы насчет грядущего царства льда, к которому приближается земля, поскольку верна теория охлаждения.
Когда мы представляем себе это будущее, то мы воображаем обыкновенно последних людей закутанными в оленьи шкуры, столпившимися над жалким огнём из последнего угля, протягивающими дрожащие руки над скупым пламенем и бесконечно печальными, как больной чахоткой орангутанг в берлинском зоологическом саду.

Эта картина совершенно не верна. Заключая по эскимосам о наших потомках времен царства льда, я убежден, что они будут самым веселым обществом.
Они будут устраивать карнавалы, ежедневные празднества на льду, согревать свои члены неутомимыми танцами, сопровождая свои обеды, состоящие из рыбьего жира, веселыми застольными песнями и будут считать свою жизнь превосходной.

Когда же, наконец, последнему человеку придётся замерзать, то и тогда у него будет широкая улыбка на губах, а в руках - последний номер юмористического журнала его эпохи.

Поэт говорит, что если даже жизнь и не есть высшее из благ, то всё - таки мы воспринимаем её и представляем её себе таковым.
Нам ужасна мысль о прекращении нашего сознания, об уничтожении нашего я; смерть, даже не собственная, но смерть наших родителей, детей, тех, кого мы любим, причиняет нам самые горькие страдания, какие только мы способны испытывать, и самое драгоценное благо, которое мы можем пожелать себе и своим друзьям, это долгую жизнь.

Но что такое долгая жизнь ? Сто, сто двадцать лет, это самые большие цифры. Большего не хочет никто. Столетний человек чувствует, что он достоин зависти и, наоборот, все оплакивают судьбу юноши, которому пришлось умереть в двадцать или двадцать пять лет.

Но ведь все эти многочисленные явления, против которых мы не восстаем и которые мы не критикуем, проистекают из нашего неисчерпаемого оптимизма.
Мы довольствуемся сотней лет и даже меньшим числом их, потому что мы почти не видели примеров, чтобы кто-нибудь превысил этот возраст.

Если бы продолжительность человеческой жизни равнялась двумстам или тремстам годам, как продолжительность жизни ворон, карпов и слонов, то люди хотели бы достигнуть двухсот-или трехсотлетнего возраста и опечалились бы, если бы им было объявлено, что они должны умереть в 150 лет, хотя теперь они свосем не желают прожить больше ста.

Наоборот, если человек был бы приспособлен для тридцати или тридцатипятилетней жизни, как, например, лошадь, то ни один человек не желал бы жить дольше этого срока и того, кто умер бы в таком возрасте, считали бы настолько же сч

Источник: http://www.psychoambulanz.de/nautilius/autotxt/text/2364.htm

Категория: Юмор и философия | Добавил: niktoshka (19.08.2008)
Просмотров: 440 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email:
Код *:
Форма входа
E-mail:
Пароль:
Друзья сайта
Поиск

Реклама
Copyright Seamny © 2012
Создать сайт бесплатно
x